Кольцо Helium

«Helium» — кольцо второго рождения автора. После ранней трилогии он меняется неузнаваемо: от Блока не остаётся ничего, высокий романтический регистр сменяется хлебниковским словотворчеством, звукописью, игрой, иронией, сниженной лексикой, которой у раннего Гильмуллина не было ни грамма. С одной стороны — неологизмы и склейки: «Внутрилоктия», «австралоппитек», «надзеркальная», «мужсконевинный», «запериненный покрываленный», где язык собирается заново под состояние, для которого нет готового слова. С другой — звукопись на готовых словах, нанизанных по созвучию и сдвигу: «как страж страшит», «Рыбы любят лодки... пилотки, матротки, простотки», «вышел весь пот — зубы стиснул седьмой рот». То, что в «Воспоминаниях» было примечанием на полях — «Ивк», «ВеОб», «Сант», — стало основной тканью стиха.

Внутренняя арка «Helium» читается как взросление: от подросткового жеста отталкивания («Мама мыла раму») и нарочито грубой ноты, которой автор сбивает собственный пафос, через мастерство фонетической игры — к поздним вещам, где игра отпускается. Сниженное здесь не эпатаж: в «He VI» финальное «Корове осы до пизды» завершает почти буддийский этюд о невозмутимости — грубое слово роняет высокую идею в просторечие и тем её заземляет. В «He XVIII» с его оглядкой на Сашу Соколова и в «He XVI» появляется плотный взрослый стих; в «He XXI» сквозит усвоенный — не заимствованный — Бродский; а ближе к сегодняшним текстам кольца голос становится собственным окончательно. Ни с кем больше не спутаешь. Главное, что происходит в этой книге, — появление тела. В ранней трилогии были душа, глаза, сердце; здесь — руки, шея, колени, ступни, ЧМТ. Герой наконец становится живым человеком в физическом мире, а не бесплотным голосом романтической традиции. Это и есть точка, в которой автор перестаёт учиться писать — и начинает писать.